Двенадцатый доклад о Мандельштаме

Мандельштам снимает, изживает, решает и антиномию литература — антилитература. То, что активно противостоит поэзии, стиху, строке, он стремится не отвергнуть, как Ахматова (это значило бы ничему не научиться и ничего не забыть) — он стремится ассимилировать это, взять в соображение, учесть. (За этим едва ли не столкновение двух типов сознания: одно не приемлющее критики и отрицания, не допускающее, считающее критический момент дефектом взгляда на явление (объекта), и другое — считающее его необходимым дополнением, считающее дефектным и неполноценным взгляд, не допускающий, не учитывающий возможность (необходимость) момента отрицания. Первый тип любит рекомендоваться как взгляд целостный, даже поэтический в укор второму. Мандельштам был поэт по профессии и последовательно как никто работал именно как поэт по второму типу, доказывая этого взгляда, этого типа сознания поэтическую в самом простом и прямом смысле слова плодотворность. И с точки зрения поэзии — как бы говорит Мандельштам — первый тип — самозванец, вовсе это не поэзия, а дилетантски-изуверские на поэзию потуги, претензии. Это антипоэзия под маской поэзии. Это пагубно во всех отношениях. Антипрофессионально.

Мандельштам учитывает оппозицию, привлекает ее, приветствует (масса откликов на окружающую литературу у позднего Мандельштама). Включает ее таким образом в контекст своего творчества, расширяя и расширяя его таким образом органично и естественно, включает критику, обнадеживает — можно поладить, говорит. М.б., самое обнадеживающее явление в этом смысле в русской литературе ХХ века.

А что — век уже собрался вокруг середины — войны. Можно подводить итоги кое-какие. Будет еще война, так и век кончится — и не только век. А итоги всё те же — уроки всё той же войны. Крупней, масштабней хоть и по числу хоть и по числе жертв — событий пока не было. Уроки, с которых всё словно бы кто-то норовит стащить, свалить в сторонку — как с того самого лезвия, с единственного пути, с единственной строчки и т.д. Разными интересными способами. То ретро, то что. То духовное, то какое — лишь бы не попросту. А поэзия проста и уроки просты — дальше от мотыги, дальше от кукурузы — дальше от всего этого самого способа и метода — это всегда способ и метод покривить, обойти единственный путь, обмануть природу и поэзию (что одно и то же) — ненадолго обмануть, понятно. До неизбежной катастрофы. А там опять обмануть — по-другому, и т.д. и т.п. (Искусство вообще ведь как-то не знает буквально несводимых противоречий — оно решает их уже тем, что берет и с ними работает. Вот и массовая-немассовая культура и т.д.)

Снимается антитеза искусство-служение, чистое-«нечистое» искусство и пр. Искусство, если угодно, можно назвать и служением, если нравится. Служением делу, раз искусство — все-таки дело (как нам это убедительно доказали делом — хоть бы Мандельштам). Только дело искусства отнюдь не отгораживается от других, не становится на цыпочки, совсем наоборот — вот тогда оно дело. И в нем опора. Дело искусства — жизнь, в большей степени, чем какого-нибудь неискусства.

_________________________________________________________________

РОМ авт маш наброском доклада (DOCX, 16 Кб)