Обзор встреч ридинг-семинаров Лаборатории за апрель
Обзор встреч ридинг-семинаров Научно-учебной лаборатории трансцендентальной философии за апрель 2026 года
2 апреля участники продолжили работу с разделом «О трансцендентальном насилии». Центральный тезис разбираемого фрагмента: выражение «бесконечно иное» не может быть одновременно высказано и помыслено — Иной не может быть абсолютно внешним по отношению к тождественному, не переставая быть иным. Тождественное в рамках левинасовской экономики труда и истории не есть замкнутая в себе тотальность, лишь разыгрывающая видимость инаковости, — иначе сама «игра тождественного» оказывается немыслимой. В ходе дискуссии участники разобрали перевод фрагмента из «Тождества и различия» Хайдеггера, посвящённого тождеству как внутренней структуре Иного в качестве эйдоса.
Семинар 22 апреля был посвящен, главным образом, обсуждению проблемы трансцендентального языка. Согласно Деррида, Другой не был бы тем, кем он является — моим ближним как чужестранцем, — если бы он не был alter ego; трансцендентальный синтаксис этого выражения не допускает никакого отношения подлежащего к прилагательному. Иной абсолютно иной лишь постольку, поскольку он является, некоторым образом, тем же самым, чем являюсь Я: именно в этом заключается трансцендентальное и до-этическое насилие Я над иным. Деррида настаивает на том, что это насилие не исходит ни из этической решимости, ни из этической свободы — оно изначально устанавливает отношение между двумя конечными самостями и является условием возможности самого этического не-насилия, о котором говорит Левинас. В ходе дискуссии Глеб Навильников (НИУ ВШЭ) сопоставил тезис о необходимости до-этического насилия в «Насилии и метафизике» с аналогичной критикой Левинаса в раннем курсе Деррида о Пятой картезианской медитации Гуссерля: в обоих текстах речь идёт о насилии, присущем самой феноменальности как таковой и самому Логосу. Участники также обсудили образ прерывающегося дыхания мысли, неоднократно возникающий в статье, и вступили в дискуссию относительно фрагмента, в котором Деррида сопоставляет эсхатологию Левинаса и идею конца истории у Гегеля.
Семинар 30 апреля открылся докладом Екатерины Хан (РУДН) по статье Левинаса «След Другого»; докладчики обратились к этому тексту, исходя из фрагмента «Насилия и метафизики» о «третьем пути» — пути следа. Глеб Навильников (НИУ ВШЭ) обратил внимание на напряжение между наготой лица и внепамятностью Другого, указав, что понятие следа нарушает закон исключённого третьего. Далее, вернувшись к тексту Деррида, участники углубились в фрагмент об изначальном насилии феноменологии: война всегда сопутствует феноменальности — война есть само возникновение слова и явленности. Так, Деррида весьма проницательно указывает на неслучайность того, что Гегель в «Феноменологии духа» описывал войну (диалектику отношений Господина и Раба) в области самой феноменальности — как необходимую структуру её движения. Дискурс, будучи исходно насилием, может лишь подвергать себя насилию, отрицать себя, чтобы себя утвердить; наименьшее возможное насилие — единственный способ подавить худшее насилие «до-логического молчания». И тогда эсхатология самого Левинаса может быть высказана лишь через насилие, и этот переход и есть то, что называется историей: игнорировать нередуцируемость этого последнего насилия означало бы возвращение к «инфинитистскому догматизму докантовского стиля», полагает Деррида. В завершение встречи участники обсудили возможные наброски политической философии Левинаса, оговорив, что данная тема по-прежнему остаётся слабо разработанной в академических исследованиях философии Левинаса.
В рамках постоянного международного ридинг-семинара «Фантазия, образное сознание, память» состоялось четыре заседания, посвящённых чтению текстов Гуссерля. Участники продолжили работу с XXIII томом «Гуссерлианы» «Фантазия, образное сознание, память» (рукопись 1918 г.). Участники работали с немецким оригиналом и английским переводом. Организаторы - Илья Онегин и Глеб Навильников.
Заседание, состоявшееся 3 апреля, было посвящено продолжению разбирательства со вторым разделом текста N18. Центральной темой стала проблема иллюзии, перцептивно-фантазийного противоречия и перечёркивания (Durchstreichung).
Глеб Навильников открыл обсуждение тезисом о «добровольности иллюзии в театре», в отличие от обыденной иллюзии: зритель сознательно принимает условия сценического мира. Е.В. Дрожецкая (к.ф.н.) провела контрастный анализ: колебания, возникающие при иллюзии восковой куклы, принятой за человека, носят антиэстетический характер, поскольку они последовательны, а не одновременны; в театральной постановке же происходит «подвешивание перцептивной установки». Д.В. Михайлов (стажёр-исследователь ЦФС НИУ ВШЭ, научный сотрудник ИФ РАН) предложил понимать это колебание как мерцание. Г.И. Чернавин (проф. НИУ ВШЭ, PhD) уточнил, что мерцание связано скорее с »Schwebe zwischen Sein und Schein« — двумя конкурирующими апперцепциями, тогда как термин «мерцание» употребляется в метафизическом контексте.
Глеб Навильников обратил внимание на феномен Verdeckung — того, что скрывает одно содержание под другим. Д.В. Михайлов связал это с региональными онтологиями «Идей I»: двойная апперцепция возникает там, где разные слои наслаиваются друг на друга, что он охарактеризовал как «двойной взгляд». Г.И. Чернавин привёл параллели с анаморфозами у Ж.-Л. Марион в « Étant donné » и гештальтпсихологическими иллюзиями. Е.В. Мельникова (к.ф.н., НИУ ВШЭ) отметила, что изображение на сцене замещается полагающимся als ob, и именно это полагание становится предметом колебания.
Глеб Навильников подчеркнул, что зритель находится в позиции нейтральности, но при этом в активном полагании, при котором выключается познавательная установка. Илья Онегин (стажёр-исследователь НУЛ ТФ) предложил говорить об «эстетической редукции «вместо феноменологической и эйдетической: она не даёт истины и не приводит ничто к созерцанию, а погружает в новые миры, где возможна иная феноменологическая редукция и трансцендентальная субъективность. Г.И. Чернавин ввёл понятие Umschlagen — μεταβολή, перебрасывание из одного восприятия в другое. Е.В. Дрожецкая заметила, что перцепция и фантазия соединяются в реквизите.
Г.И. Чернавин обратил внимание на характерную для Гуссерля практику закавычивания служебных слов (например, «в»), как если бы фантазийный мир можно было локализовать. Д. Резников (MSc, Университет Билефельда) указал, что Гуссерль разделяет культурные и реальные предметы, а также смысловые («целевые») и реальные («физические») предикаты. Г.И. Чернавин отметил, что эта оппозиция восходит ещё к Канту, однако сам Гуссерль больше говорит о перцептивной или животелесной аффекции на допредикативном уровне. Е.В. Мельникова подняла вопрос о том, насколько перцептивная фикция проявляется в моменте расстановки мебели.
10 апреля семинар продолжил работу с текстом. Обсуждались истинностное значение высказываний о перцептивных фикциях, гипотетическая истина и априорная определимость истин опыта.
Г.И. Чернавин выделил неожиданный ход Гуссерля со знаками: смыслы, казалось бы, не должны страдать от переноса из реального мира в фантазию, однако в модели «мозги в бочке» слова в мозге не могут значить того, что они значат в реальном мире. Илья Онегин поставил вопрос: можно ли говорить, что в таких знаках вообще нет исполнения-осуществления значений, как в «Логических исследованиях»? Глеб Навильников отметил, что фактическая истина фантазии не связывается с миром опыта, тогда как эйдетическая общая для них обоих. Илья Онегин уточнил — речь идёт об эйдетическом инварианте.
Е.В. Дрожецкая напомнила, что акт фантазии в «Логических исследованиях» так же смыслоосуществляющий, как акты восприятия, но приведение к данности здесь есть приведение к «квазиданности». Она также указала, что в VI исследовании, в разделе о категориальном восприятии, Гуссерль говорит о смешении фантазии и восприятия на примере треугольника. Возникла дискуссия о переводе термина »geistig«: Глеб Навильников предложил “spiritual”, Г.И. Чернавин счёл “cultural» уместным в контексте наук о духе, поскольку речь идёт об оппозиции голой природы и социальных смыслов. Глеб Навильников связал это с апофантическими суждениями, которые полагают предмет реальным, в то время как в фантазии он квазиполагается.
Е.В. Мельникова обратила внимание на переход от чёрных фигур к фикции: то, что само не обладает образами, отсылает к образам. Г.И. Чернавин привёл пример сна: во сне нам может казаться, что мы поняли нечто важное, но по пробуждении оказывается, что переживали не смысл, а абракадабру. Фантазийный мир, по его словам, недостроен: энциклопедия не дописана, там нет проработанного смысла из нашего мира. Илья Онегин возразил, что в мире фантазии всё же существует некоторая телеология и категориальная упорядоченность, не столь радикально отличная от опыта, как дистелеология сна. Е.В. Дрожецкая привела позицию Сартра: воображаемое обладает фаталистичностью, все возможности в нём сбываются. Г.И. Чернавин добавил, что сон беднее модальностями, чем действительность.
Е.В. Мельникова провела параллель с Хайдеггером: в «Бытии и времени» сущее отсылает к другому существу (подручное, дорожные знаки). Е.В. Дрожецкая напомнила, что в начале I исследования Гуссерль также говорит о знаке и выражении. Г.И. Чернавин отметил, что подобная онтология произведений искусства не учитывает ироническое измерение и не подходит под теорию чтения XX века. Илья Онегин поставил вопрос: произведения, не подпадающие под законы логики, — бессмысленны и ложны или квазибессмысленны и квазиложны? Как быть с абсурдистской или звукоподражательной поэзией, где нет Bildsujet? Г.И. Чернавин привёл в пример новеллы Кафки со «зловещей рациональностью», а также рассказ Набокова «Ultima Thule», где персонаж никому не сообщает своё откровение, и читатель вынужден предполагать его глубокую внутреннюю жизнь. Е.В. Дрожецкая подняла вопрос: хотя говорится об ограничениях, говорится и о свободе, но что значит тут свобода.
Заседание 17 апреля продолжило обсуждение того же фрагмента, углубляясь в проблематику, намеченную на предыдущем заседании.
Глеб Навильников обратил внимание на термин »verankert«: фантазия «пришвартована» к реальному миру, но сама не есть географический домен. Илья Онегин уточнил, что в фантазии нет заданности горизонта. Е.В. Дрожецкая добавила: нет предначертанности. Глеб Навильников поднял вопрос о логических законах, действующих в фикции: ведь не всегда они там работают. Илья Онегин привёл пример «пирога, который сначала раздают, а потом разрезают», Глеб — рассказ Эдгара По «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром». Е.В. Дрожецкая указала на парадокс голубей в безвоздушном пространстве: логические категории возможны без привязки к данному, как и у Канта не работает трансцендентальный схематизм вне чувственности.
Д.В. Михайлов напомнил, что в «Идеях I» и «III» Гуссерль показывает, как мы можем в фантазии преобразовывать действительность. Глеб Навильников подчеркнул: мы можем приостановить формальную логику, но не трансцендентальную, не логику трансцендентального переживания. Е.В. Дрожецкая заметила, что мы не можем представить себе четырёхмерное пространство. Глеб Навильников уточнил: в контексте Канта общая чувственность не совпадает с органами чувств. Илья Онегин добавил, что трансцендентальная логика ограничивает смысл «модификации»: не всякое помышление является фантазией. Г.И. Чернавин напомнил, что фантазирующий, по Гуссерлю, всё равно осознаёт себя в реальном мире.
В заключительной части обсуждения участники перешли к проблеме кино. Глеб Навильников указал на элементы реальности в фильмах братьев Люмьера. Д.В. Михайлов привёл пример «Догмы 95». Е.В. Дрожецкая процитировала Ришира: фильм — это «картинка, которую никто никогда не видел» (артефакт), субститут реальности, где происходит редукция тела к глазу.
24 апреля семинар перешёл к новому манускрипту 1918 года — приложению LVI о (не)тождественности предмета, данного в действительности, и «того же самого» в модусе фантазии. Участники вернулись к теме, обсуждавшейся несколькими неделями ранее в контексте N18, но в расширенной постановке с углублённым анализом пространственного и временного положения предмета.
Илья Онегин открыл дискуссию вопросом: «изменение» предмета — это изменение эйдетического содержания или перенос его во времени с сохранением содержания? Глеб Навильников связал тему с поздними текстами Гуссерля, где исследование далёкого прошлого характеризуется как работа фантазии, а также отметил частое упоминание «особого времени природы» в поздний период. Г.И. Чернавин обратил внимание на тяготение Гуссерля к диаграммам в 1917–1918 гг. и в середине 1900-х, связанное именно с темой времени.
Илья Онегин проанализировал вторую диаграмму Гуссерля: в ней речь идёт не об изменении эйдетического содержания и не о пространственно-временном переносе, а об «имманентном» изменении длительности и протяжённости предмета. Он поставил вопрос: акцентирует ли Гуссерль в перемещении предмета во временном континууме длительность существования предмета или его содержания, или же «метадлительность», в которой перемещается эта длительность? Г.И. Чернавин отметил, что Гуссерль говорит о времени в пространственных терминах, даже когда заявляет его приоритет.
Е.В. Дрожецкая противопоставила содержание пространственно-временной форме локализации. Е.В. Мельникова напомнила о ранее прочитанном различении формы и содержания в объекте: в контексте схоластики Dasein определяет внешний предмет в пространстве и времени против внутренне имманентного. Д. Резников подчеркнул, что Гуссерль хочет показать: мы не говорим об одном и том же предмете, который «проходит» через время. Он привёл позицию Микелы Суммы (2012): речь идёт о первичности темпоральности в отношении пространства, предмет генетически определяется через свои аспекты в ретенции и протенции, поэтому он не «движется» через время — что было бы абсурдно. Илья Онегин уточнил: в als ob движении предмета сквозь континуум времени речь идёт об аналогии или о явном противоречии? Глеб Навильников отметил, что Гуссерль не маркируя переходит от генетической к формально-онтологической перспективе и обратно.
М. Токовинин (студент бакалавриата философии НИУ ВШЭ) предложил оригинальную интерпретацию: от говорения в терминах времени и пространства Гуссерль переходит к зарисовкам, похожим на рисунки фон Икскюля из книги о различиях способов восприятия. Пространство выступает как форма статичности и определённости, относительно которой время может быть одной из двух граней (осей) координат. Многообразие движений при этом однолинейно. М. Токовинин привёл параллель с Лейбницем: положение о каждом новом мире в каждой монаде. Он также подчеркнул, что феноменология не должна работать с категориями естественных наук, и говорение о пространстве как координате не вполне философски.
Е.В. Мельникова отметила, что Гуссерль как будто обращается к древним парадоксам пространства и движения. Г.И. Чернавин поставил вопрос: проводит ли Гуссерль здесь феноменологическую редукцию или говорит об объективном пространстве? Он предположил, что бытийная вера ещё не выключена, поскольку «действительность» понадобится для контрастирования с фантазией: предмет локализуем во времени, а в фантазии — нет, и это то, что Гуссерль хочет описать.
Е.В. Дрожецкая обратилась к V «Логическому исследованию» и «Идеям I»: интенциональное (ноэматическое) и гилетическое (ноэтическое) содержание сознания, где интенциональная сущность рассматривается как материя и качество, а материя есть первичное схватывание объекта. Она провела параллель с Сартром из «Воображаемого»: Сартр смешивает понятия материи и качества с ноэтической и ноэматической сторонами, утверждая, что при феноменологической редукции перестают различаться предмет воображённый и воспринятый, и что они должны различаться именно материей. По мнению Е.В. Дрожецкой, в схеме Гуссерля качество определено отрезком на оси времени. Илья Онегин и Д. Резников уточнили: скорее, качество — это то, что «внутри», «третье измерение», позже Илья согласился с позицией Е.В. Дрожецкой. М. Токовинин обозначил движение от ноэтического к ноэматическому.
Е.В. Мельникова отметила, что Гуссерль переосмысливает парадоксы Зенона. Г.И. Чернавин указал, что здесь мы видим не феноменологию времени в строгом смысле. Е.В. Дрожецкая подвела итог: пространственная локализация объекта есть функция абсолютной временной локализации. Е.В. Мельникова добавила, что это интуитивно понятно и вряд ли связано с математикой. Д. Резников уточнил различение двух содержаний: одно относится к предмету и становлению, а в другом моменте времени оно схватывает вне изменения.
Итогом апрельских заседаний стало углублённое понимание модальностей фантазийного сознания, проблемы тождественности предмета в различных модусах данности, а также специфики логических и онтологических структур, действующих в перцептивных фикциях. Участники выделили необходимость дальнейшего разграничения генетической и формально-онтологической перспектив в анализе времени и пространства у Гуссерля.
