Юрий Любимов. Родина там, где хорошо

Megapolis-express, № 35 – 36, среда. 26 октября 1994

Кто он и что сделал — объяснять не надо. Какой он? Вот что интересно. Его не раз выталкивали из этой страны. Он не раз возвращался. Сегодня уже не столь важно, почему это делалось. Важно — как. И тогда, может быть, мы сумеем понять его?

— Вас действительно вышвырнули из страны против вашей воли, или вы спровоцировали этот процесс?

— Во-первых, я не такой дурак, как вам кажется. Получал прекрасные предложения еще тогда, когда сын Петя был в люльке. Мог бы подписать выгодный контракт, стать богатым человеком, но мне было жалко театр, жаль родных, у которых возникли бы неприятности. Когда все это случилось, послал официально заявление с просьбой предоставить мне отпуск и приложил к нему справку от врача — страдал от какой-то нервной экземы и должен был лечь в госпиталь в Турине. Но сбежал из больницы, приехал и опять дрался. Закрыли тогда все — «Бориса Годунова», спектакль о Высоцком, «Живого», «Театральный роман». А знаете, как бывает? Артисты репетируют — хороший режиссер, нет репетиций — плохой. Роль удачно сыграл — актер хороший, плохо сыграл — режиссер сволочь, диктатор, деспот — с ним же невозможно. Тяжелый характер.

— А какой у вас характер на самом деле?

— Спросите у актеров. Как-то брал у меня интервью Марк Захаров и лицезрел идиотские вспышки некоторых выживших из ума артисток — климакс, что поделаешь. Марк удивился моему самообладанию, вначале даже решив, что эта истерика перед камерой заранее подготовлена.

— Откуда берутся слухи о тяжести вашего характера?

— Спросите у тех, кто их распространяет. В чем конкретно меня обвиняют?

— Скажем, во вздорности и непредсказуемости.

— Это разные вещи. Если художник предсказуем — он неинтересен. А вот обвинение во вздорности обидно. Для подобного утверждения нужны факты. Иногда, впрочем, многим казалось, что я задумал вздорную вещь — а я выигрывал спектакль у этих партийных долдонов. Думаю, что подобные слухи специально распространяли партийно-кагебистские круги.

— Однако вам свойственна некоторая авторитарность.

— Иначе просто не может быть. Я обязан выбрать пьесу, распределить роли — кто-то ведь должен заказывать музыку? Для «Медеи» перевод сделал Иосиф Бродский. Вот о нем тоже говорили, что он капризный, своевольный. А со мной он был деликатен, абсолютно не капризен.

— А как складывались ваши отношения с актерами «Таганки»?

— По-разному, в основном были нормальные, рабочие отношения. Актеры знали: если я перехожу на «вы», то только для того, чтобы сказать: «Будьте добры, уйдите с репетиции». Подобное редко, но случалось. Может, я бывал и грубым — никто не застрахован от срывов.

…Шли тяжелые репетиции «Гамлета», и покойный Владимир Высоцкий начинал спектакль с того, что пел стихотворение Бориса Леонидовича «Гамлет»: «Гул затих. Я вышел на подмостки…» Я именно так представил себе знаменитый бард играет Гамлета. Откладывает гитару — и берется за эту роль: «Я играть согласен эту роль». И вот на репетиции Владимир произнес: «Я вышел на подмостки», резко выделив местоимение «я», «Вышел? — говорю — А теперь уходи отсюда». Он ушел и запил. Это было, конечно, нехорошо. Но он очень плохо репетировал.

— Сейчас жалеете об этом?

— Нет, нечего уж жалеть. В работе надо уметь прощать друг другу, я же им прощаю черт знает что. А уж Володе сходило с рук такое...

— По-вашему, театр должен быть режиссерским, а не актерским?

— Появился Вахтангов — и родился Вахтанговский театр. Театр Мейерхольда-Данченко. Режиссеры умерли — умерли их театры.

Знаете, благодаря дилетантству, процветавшему в б. СССР, приходилось многое держать в голове. Когда сезон кончался, на два месяца все уходили в отпуск. Возвращались — никто ничего не помнил: ни помрежи, ни осветители, ни радисты. И один старый идиот Любимов все держал в башке. Может быть, именно это помогло мне выжить на Западе. Много знаю про свою профессию, меня трудно обмануть; понимаю, что такое сметы, — не ношусь в эмпиреях. Поэтому смог работать в разных странах и сотрудничать со множеством прекрасных коллективов: «Ковент-Гарден», «Ла Скала», Мюнхен, Гамбург, Штутгарт…

— А израильский театр «Габима»?

— Тут, по-моему, никто не может работать. Вайда, думаю, во второй раз не приедет. Марк Захаров, видимо, тоже. Дело, конечно же, не в актерах — они профессиональные, одаренные люди. Дело в структуре: это не театр, а проходной двор. И хотя я поставил там «Закат» и «Доброго человека из Сезуана», каких нервов мне это стоило! А вообще Израиль — не театральная страна: традиций нет. Да и не может их быть, здесь все «с бору по сосенке».

— Юрий Петрович, если допустить: нет Губенко, закончилась вся эта мышиная возня и ничто не мешает вам вернуться в свой театр. Вернулись бы?

— Каверзный вопрос. В свой первый приезд я привел в театр хороших экономистов и доказал, что нужно все переделывать, все экономические отношения строить по-другому. Я уж не говорю об этике, без которой не может существовать любой настоящий коллектив. Артисты приняли это как-то настороженно и отказались. Если бы все было хорошо, я бы все равно выбрал небольшую группу и с ней работал совершенно на другой основе. Сейчас в России невозможно выйти на высокий уровень: там просто нет культуры производства. Но зато я могу все это делать в других странах. «Где хорошо — там и родина». Надоело патриотическое сюсюканье.

— А в Израиле хорошо?

— Да, но я здесь гость: я же русский. Меня радушно приняли. Жена, Катя, венгерская еврейка, а я — при ней, как Солженицын при Ростроповиче.

— И как вам живется здесь?

— Во-первых, я люблю Иерусалим, где мы живем. Тель-Авив — не очень, не хотел бы в нем поселиться. К сожалению, приезжаю в Иерусалим довольно редко. Сейчас вот работаю в Греции, затем собираюсь в Бонн ставить «Пиковую даму».

— А в Иерусалиме работу не предлагают?

— Видите ли, тут столько безработных — что я им буду мешать?

— А не приходила вам в голову мысль — возглавить здесь музыкальный театр?

— Пока не зовут, хотя мне, наверное, было бы интересно: работаю в опере много лет и даже называю себя оперуполномоченным. Но на любые условия я не соглашусь. Зачем мне так уж надрываться на старости лет.

— Какая зарплата вас бы устроила?

— Чтобы семья на нее могла прожить, пусть скромно. На моей шее Петя, Катя, Катина мама, которая даже старше меня.

— Что вас особенно огорчило за последнее время?

— Измеряли Петькин рост. Выяснилось, что он — метр семьдесят восемь. Решили перемерить и меня — во мне остался метр семьдесят пять. Я так расстроился, хотя знал, что к старости усыхают. Жалко.

— На каком языке вы говорите дома?

— Я на русском. Катька с Петей уже боится по-английски говорить — он лучше язык знает. Венгерским, правда, лучше владеет она. Хотя по-русски тоже говорит, но с акцентом. У Петьки родной — английский. Сейчас он перешел из английской школы в ивритскую. Года три назад мы отдали его в Москве в обычную русскую школу. Приняли с почетом, директор ему школу показывает, а мальчик спрашивает: «А зачем у вас один и тот же дядя висит?» — «Этот дядя — Ленин» «А что,— спрашивает Петька,— он создал? Эту вонь?» Сын к тому времени уже имел печальный опыт: зашел в туалет, сразу оттуда вышел и сказал: «Мама, идем домой, я потерплю». В итоге пришлось отдать в дорогущую школу для детей американских дипломатов. Поезд ушел: мальчик там жить не может. Он грустно мне в России по вечерам говорил: «Зачем ты меня сюда привел? Я не хочу здесь жить». Что же мне над ребенком насильничать? Зачем? А эти идиоты обижаются на дитя...

— Юрий Петрович, а что вы любите?

— Выпить и закусить.

— А что именно выпить?

— Воспитан на крепких напитках. От сорока — и выше. Предпочитаю финскую водку. У финнов — я с них возьму за эту рекламу — тройная очистка, а водка делается из зерна, которое они высаживают, когда начинаются белые ночи…

— Без какой-нибудь занимательной истории из жизни наше интервью останется, как вы говорите, без «цимеса».

— Работал в театре директор-дурак — бывает. При этом — сильно политизированная личность. Фамилия неприличная, называть ее не буду: он еще жив. Были мы с театром на гастролях в Болгарии, и он все время просил у меня разрешения сделать сюрприз. Я, предчувствуя неладное, отвечал, что на концерте не нужно, а потом уж — ладно. И вот стоит стол, метров пятьдесят длиной, и собрались за ним все «сливки» Софии. Официально принимают наш театр, посланцев нашей страны. И тут директор, бывший актер, достает какую-то бумажку и начинает читать: «Проклятые болгарские фашисты! До каких же пор вы будете поганить эту прекрасную землю?» Советский представитель был усат — усы опустились и потек пот. Я чувствую, что задыхаюсь от смеха, и не нашел ничего лучшего, как подняться из-за стола и спрятаться за портьеру, а потом стал пробираться на лестницу, чтобы исчезнуть из зала. А директор продолжает в том же духе. Я сбежал в сад, обнял дерево и в тот момент понял, что можно действительно умереть от смеха. Подходит этот вспотевший с опущенными усами и глазами, полными ужаса, и интересуется, что со мной. Объясняю, что не могу слышать про фашистов, как услышу — плачу. Тут появляется дурак-директор и гордо возвещает, что привез болгарам в дар старый документ подпольной организации Софии… В результате обошлось, но в процессе чтения у всех ста слушателей опрокинулись лица. Вероятно, болгары решили, что в политике произошли резкие перемены…

Полина КАЛШЕЕВА — специально для «М-Э»

Иерусалим — Москва