З. Владимирова. Мизантропичен ли мизантроп?

Мольеровский спектакль в Театре драмы и комедии на Таганке, поставленный Анатолием Эфросом, заставляет вновь удивляться способности этого режиссера взглянуть свежо инепредвзято на события и образы пьесы, о которой вроде бы все давно известно и все сказано.

С великим комедиографом Франции Мольером он это проделывает уже в третий раз: и «Дон Жуан» в Театре на Малой Бронной и «Тартюф» во МХАТе были им подвергнуты такой же операции. Знаменитый совет Вл. И. Немировича-Данченко читать заигранную пьесу как новую, минуя уже существующие сценические напластования и всевозможные ученые комментарии к ней, сполна реализован Эфросом в «Мизантропе».

Новаторство этого спектакля – не внешнее. Напротив, режиссер по видимости присоединяется к классицистскому канону, извлекая максимум из его возможностей. Соблюдено единство времени, места и действия, сосредоточенность событий в доме Селимены не кажется искусственной, предпочтены фронтальные мизансцены, не теряющие своей выпуклости от того, что они все вращаются вокруг одного кресла, соблюден предусмотренный автором бешеный ритм происходящего, стремительность речи мольеровских персонажей.

Но современны и напоминают скорее всего гигантский ангар зеркальные стены, возведенные на площадке художником Д. Крымовым; стены, удваивающие и утраивающие изображение, которое таким путем как бы передается через века нашему

времени, поскольку бичуемые Мольером человеческие пороки и слабости нами еще не изжиты. А герои появляются на сцене в белых рубашках, которые носили тогда, но и мы с вами носим; лишь по ходу действия они извлекают из своеобразной костюмерной, расположенной тут же, у боковой, выходящей на сцену ложи свои камзолы. И если к сказанному добавить, что Альцест в минуты душевного потрясения открыто адресуется в зал, отсеченный от своих современников притушенным светом, станет ясно, что мостик к нашим дням прокладывается в спектакле фундаментально.

Кажется мне, что создателями нового «Мизантропа» правило желание опровергнуть мнение о Мольере как о творце однолинейных характеров, о котором еще Пушкин сказал, что скупой у него «скуп и только». В спектакле нет этого «и только», его ткань богата психологическими мотивами, основные герои достаточно сложны, в каждом из них как бы проглядывает своя диалектика.

Никак не скажешь, что Альцест В. Золотухина безнадежно, скептически смотрит на весь род человеческий, что он мизантропичен по убеждению. Скорее можно усмотретьизлишний максимализм в его позиции: отвергая пороки общества, в котором живет, он только на эти пороки и ополчается, преследуя такую понятную, близкую нам непреложность морали, отвращение к компромиссу в любой области, проявляя завидную зоркость в обнаружении руководящих людьми, с которыми он общается, отнюдь непрекрасных мотивов, фарисейски укрытых флеромприличия.

В непримиримости к злу – сила героя, но есть у него и слабость: Альцест, что называется, заводится с полуоборота, нередко огульно набрасывается на собеседников, о которых судит опрометчиво, отказывая им в субъективной правде; он все-таки неконтактен, зашорен и несколько оторван от реальности. Подвиг прямоты, который он совершает, порой оборачивается грехом прямолинейности.

Неожиданный (вряд ли кто мог его предвидеть) выбор актера на главную роль связан именно с таким замыслом. Герой Золотухина молод, горяч, он вспыхивает как порох при соприкосновении со всякой нечистью, кидается опрометью на борьбу с лицемерием, фальшью, корыстным расчетом, необоснованными амбициями, но он страстно хочет, чтобы его поняли, хочет выплакаться на чьем-то плече. Отчужденности от людей нет в этом Альцесте, напротив, к ним обращен он в надежде быть услышанным, повернут всей своей исстрадавшейся, беззащитной перед агрессивностью зла душой.

А Филинт, друг и по номенклатуре классицизма наперстникАльцеста, наперстником в спектакле не стал: в исполнении Б. Дьяченко он не является и олицетворением компромисса, золотой середины, примиренчества к пошлости, как его толкуют в литературе о Мольере, хотя нечто подобное в нем тоже проглядывает. Главное в этом благородном, тактичном, проницательном, самой жизнью умудренном человеке – горячее сочувствие Альцесту, стремление уберечь его от крайности суждения, оградить от бесчисленных оплеух, которые он получает, беспрестанно ввязываясь в конфликты с окружающими. Филинт сознает, что нельзя вовсе уж не считаться с миром, в котором живешь, что от сражения в одиночку с ветряными мельницами толку не получится и донкихотство при всем его обаянии не способ решения больных вопросов бытия.

Своя диалектика есть и в образе Селимены, какой она увиделась О. Яковлевой. Ее героиня насмешлива, очень изящна, полна достоинства; при всей своей изощренности в искусстве злословия, которое в ходу у светской черни, она безусловно выше среды, отчего и выделил ее Альцест из мелкого, пошлого ее окружения. И все же она – оттуда; ее удел быть всего лишь одной из них, границ своего круга она не переступит. Разрыв с ней Альцеста продиктован этим; неона бежит от его беспокойного нрава, но он отвергает ее как не выдержавшую испытания на прочность, оказавшуюся ниже его идеала.

Финал этой комедии трагичен: на финише беспокойного, многое ему открывшего дня Альцест остается в полном одиночестве ­– символическая петля, затянутая им самим на его шее, мастерски ставит точку в спектакле. И все же перед нами тот случай, когда поражение стоит иной победы. В битве жизни, достаточно жестокой, герой Золотухина сумел остаться собой, предпочел разрыв с любимой сомнительному счастью с женщиной, над которой довлеют законы света, для него неприемлемые. Он не сдался, не отступил под напором неблагоприятных обстоятельств. И эта его бескомпромиссность в условиях, когда все такой бескомпромиссности сопротивлялось, позволяет нам, зрителям, возлюбить «мизантропа» –Альцеста как нашего союзника в борьбе с любыми отклонениями от морали, от требований совести, что является сегодня насущной задачей дня.