Марина Зайонц. «Репетиция — любовь моя». Запись репетиций — "Вишневого сада"», поставленного А. Эфросом в театре на Таганке

"Экран и сцена", No 26-27 (546-547), июль 2000 года
Эфрос работал всегда. Завершал один спектакль и тут же начинал другой. Иногда начинал сразу две работы и репетировал параллельно. А если репетиций не было (или в промежутке между ними) успевал снимать телефильмы, записывать что-то на радио, писать книги.

На репетиции к Эфросу стекалось множество людей. Режиссеры, театроведы, студенты приезжали из других городов, реже актеры. Он пускал всех, любил, когда на репетиции сидят посторонние, считал, что это дисциплинирует. Легко вообразить, какое количество тетрадей было исписано в те годы, и страшно подумать, может ли слово, выведенное на бумаге, выразить то небывалое, неповторимое чувство освобождения и полета, которое испытывал каждый участник этого странно публичного действа, что звалось скромным словом —репетиция. Казалось, ты можешь все, не только актеры, но и ты, простой и безмолвный свидетель, сможешь встать и повторить с легкостью и восторгом только что им показанное. Так заразительны были его разборки, его показы. Бумага хранит слова. И только. Но то, что скрыто между строк, что больше и значительнее слова, остается с человеком и уходит вместе с ним. Навсегда.

Марина ЗАЙОНЦ

Воспоминания об Анатолии Васильевиче Эфросе будут опубликованы в книге, которая выходит в издательстве «АРТ». «Экран и сцена» предлагает вниманию читателей фрагмент книги Запись репетиций — «Вишневого сада», поставленного А. Эфросом в театре на Таганке.

24.11.75. В репетиционном зале все участники спектакля.

ЭФРОС.Пьеса «Вишневый сад» очень сложная, хотя и всем известна. Прочесть её по-новому сегодня очень сложно. Про что она, сразу не ответишь. В ней действуют какие-то очень странные люди. Все топчутся на одном месте, болтают что-то глупое, никому не нужное. Однако подспудно и неотвратимо происходит действие, может быть, и современной публике и неинтересное, —продажа сада. А все остальное —пустые, клоунские разговоры. Я долго думал про эту пьесу, собираясь её ставить. Моя идея довольно проста, но шел я к ней довольно долго. Дело вот в чем —над людьми висит какая-то опасность (дело не в саде), они знают, что что-то с ними должно случиться, что-то драматическое, страшное. Но они не заняты этим, они беспечны.

Идея —опасность и беспечность, вот представьте себе —летит какой- то снаряд, мы знаем об этом, знаем, что он должен упасть и что это будет смертельно для нас, знаем даже, когда он упадет, но ничего не делаем против этого снаряда, не пытаемся спастись, а делаем каждый день самые обычные вещи, как если бы о снаряде никто не знал. Вот и у Чехова люди милы, чудаковаты, беспечны, но ничего не могут сделать против опасности. Мне кажется, пьеса звучит сегодня очень интересно. Она неоднозначна, конечно, в ней много других мотивов, но эта идея присутствует всегда, во всех сценах, во всех взаимоотношениях людей. И если сделать это на сцене не буквально, упираясь в сад и проблемы ухода одного класса и прихода другого, а символически, тогда. все человеческие странности, клоунские выходки и смешки приобретают тут совершенно другое значение.

Я хотел ставить эту вещь именно в нашем театре, где знают цену условности и символам. Я представил себе кладбище, вокруг стоит детская мебель, а среди всего этого сидит беспечная компания и поет: «Что мне до шумного света...». Смешного в спектакле должно быть много, но главное —все это обречено. Будет и еврейский оркестр. и звук лопнувшей струны. Но все должно быть выражено через людей, через актеров, а потому буду как всегда подробно разбирать текст. Приготовьтесь к этому и привыкайте. А потом делать мы будем быстро.

Начало I акта —начинать нужно сразу и резко. На сцене Лопахин и Дуняша. Поезд опоздал, они его ждут. Лопахин ждет Раневскую, чтобы предотвратить беду, он знает, как это делать. У Чехова важна каждая деталь, так вот Лопахин любит Раневскую, это давнее, прекрасное воспоминание детства. Ожидание её приезда —очень серьёзно. С самого начала надо сделать так, что Лопахин знает, что что-то летит и надо спасаться, он знает как. Необходимо создать напряжение —едут те, у кого беда и кому можно и нужно помочь.

Потом Епиходов. Москвин у всех у нас на памяти, мы, даже не видя его на сцене, знаем, как он играл, но это нужно забыть. Он смешно играл недотепу, а суть, мне кажется, в другом. Епиходов серьезен, а Москвин шутил. Епиходов говорит разрозненные вещи, скачет от одного к другому, но все его реплики вместе —про то, что все в этом мире устроено не так. Это крик его души, только нелепо выраженный. У него язык не работает, а чувства такие же, как у нас. А Лопахин живет чем-то противоположным, думает о своем. И диалог их абсурден, но и драматичен от этого. Свои мысли, своя тема и у Дуняши. Трагедия в том, что, если бы люди умели говорить на одну нужную тему, все бы было хорошо. Так в жизни бывает редко-редко. Кто умеет так говорить, чаще всего нам несимпатичен, кстати. Мы их не любим. Первая сцена построена на большом контрасте. Между тем, чем живет Лопахин, и другими, которые не знают опасности.

Вторая сцена. На сцене какое-то время никого нет, пошли встречать приехавших, и вдруг быстро-быстро выходит Раневская и смотрит на маленькую мебель. Все идут за ней, а она стоит. Они возвращаются, опять идут, а она все стоит и смотрит в одну точку. Все вокруг суетятся, не понимают, что это она тут застряла. Это должно быть сделано —страшно. Здесь можно здорово преувеличить по сравнению даже с текстом. Во МХАТЕ это было сыграно сентиментально, а можно сделать драматично, жестко. Раневская стоит на первом плане, а сзади ходят взад вперед с вещами, переговариваются. Потом пауза на полчаса, только слышен какой-то странный звук. Все поставили вещи, смотрят на нее потому, что это похоже на помешательство. Но вот она резко повернулась, и все пошли вновь. Уходят. И сразу выскакивает Аня. То, что она стеснялась сделать при маме, она обнаруживает сейчас. Теперь она воспринимает свой приезд. А у Дуняши — свое. Снова контраст. У каждого нормального человека есть вещи, которые всегда его касаются, которые не могут не трогать, не задевать: умершие родственники, ребенок, возвращение домой, в детство и так далее. Чехов это очень хорошо понимал. И опять контрастное несоответствие между Аней и Варей. Суть тут в том, что у каждого есть глубоко сидящая боль и каждый выплескивает свое. Каждый ждет возможности это свое выплеснуть, не замечая состояния собеседника. И еще —есть ужасно много вещей, которые нужно играть как бы походя. Представьте себе состояние, как вот если бы вам вдруг сказали, что ваш театр закрыт. Общая растерянность, при которой и вылезают вдруг пустяки, совершенно ненужные, неважные вещи, о главном впрямую —дурной тон. Каждый актер должен знать, что у него 1/3 жуткого проговора, пустяков, и 1/24 — жуткого выплеска.

Я хорошо помню мхатовский старый спектакль, там была форма правды, а суть уходила. Я думаю, что правда в том, что мы не умеем все время говорить на одну и ту же тему, даже самую важную. Варя —у нее своя боль, она раздражена суетой, упоминание о Яше —это пустяк, надо проговаривать такие фразы. Отделять надо, что главное, а что нет. Главная фраза —про Петю. Она не знает, хорошо или нет то, что он здесь и может напомнить про утонувшего Гришу. Люди не могут совладать с роком, который висит над ними — это чеховская тема. Аня говорит про умершего брата, пытаясь анализировать случившееся. Это попытка анализировать то, что нельзя анализировать. У Чехова такие вещи уже были. В «Трех сестрах» вначале Ольга говорит: «Год назад умер отец...» и так далее. Разгадка этого монолога в этом — попытка анализа того, что анализу не поддается. Мир устроен непонятно, не им его понять.

Выходит Фирс. Всем известно, как его надо играть, существует масса штампов. А суть в том, что у него есть своя очень определенная идея — все, что было раньше, еще возможно. Он абсолютно нормален, ничего не бурчит себе под нос, как это часто делается. Наоборот, все остальные ненормальны. Он знает, что все теперь можно организовать по-старому. Его нужно играть не дряхлым, не старым, он даже энергичен по-своему, как человек, который знает истину.

Оформление мы будем делать с Левенталем, делать не так, как было принято на Таганке, а как бы на зло вам — красиво. А вообще мне кажется, надо не бояться долбить в одну точку. Снова сделать выход Раневской перед мебелью. Ее поведения боятся, она на грани трагического, все видят это. И потому Гаев старается ее отвлечь, смешит, шутит, именно на это нужно «класть» его текст. Ее жизнь поломана, она вспоминает, как раньше было хорошо — в детстве, в юности (почему-то тут я вспоминаю кинохронику праздников 9 мая, когда, встречаясь, плачут ветераны, я понимаю, почему они плачут), а Гаев не входит в ее трагедию, но старается облегчить. Все вокруг ее говорят, суетятся, она одна стоит, не двигаясь. Она ничего не видит, всем что- то отвечает, что-то говорит, но на самом деле она совсем не здесь, а где-то в прошлом.

Вообще это вещи очень страшные — такое резкое напоминание о прошлом. Однажды я оказался с театром в городе Харькове, где я родился и жил в детстве. И вот я решил посмотреть на дом, где я жил 43 года назад. Я кое-что помнил. Помнил горку возле дома, помнил, как я катался с нее на санках и даже путь, по которому я на них ехал. Я шел по улице и не узнавал ее совсем. И никаких чувств особенных я не испытывал. Но вот я вошел в ворота того дома, который мне тоже ничего не напомнил, и сразу увидел окно и садик. И тут со мной случилась страшная истерика. Совершенно неожиданная для людей, которые шли со мной и с которыми мы весело шутили. Меня утешали посторонние люди, какая-то женщина подошла.

Фирс приносит кофе, она говорит ему что-то, он отвечает невпопад: «Позавчера». Это снова на ту же тему — время идет, мчится вперед. она помнит его не глухим. А потом начинается самое главное. Лопахину скоро уезжать, и он должен все ей сказать, все им приготовленное, как способ спасения. А говорит, от волнения, то, что не нужно —как он любит ее и так далее. У Раневской все, что было в груди, все вдруг выплеснулось наружу!  «Столик мой...» Но это — как обратная сторона истерики и делать это нужно очень жестко. Потом опять сейчас пустяки и опять Лопахин — сейчас он их и осчастливит. А они не хотят слушать. Играть ему надо так, как будто все уже заделано, все в порядке, он веселится и доволен собой. Он все время на часы смотрит, а они про свое, про пустяки, про варенье, про Париж и прочее, а бомба-то летит. Это сознательное бегство от необходимости. Нарочно слушать его не хотят. Его практицизму противопоставляют свое — «дорогой шкаф...». Беспечность принципиальная. Он уходит и его постарались забыть, специально сказали о нем плохо. И опять — абсурд. Пищик одалживает деньги. Гаев настолько простодушен, что делает то, что не надо — все ей напоминает. Она стоит впереди, а сзади входит Петя и там за ней почти драка — его не пускают. И опять масса ненужных вещей. А потом последний взлет акта — у Гаева есть выход. Он что-то делает, собирается делать, он клянется, что все будет хорошо. Все расходятся. В конце опять нелепость — Варя рассказывает уставшей Ане про что-то свое, сильно отвлекаясь от реальности, долго, подробно рассказывает. Конец акта.

Вот примерно так я прочел 1 акт. Мы увидимся с вами через неделю, за это время вы с Вилькиным под готовите вчерне 1 акт и через неделю мне покажете.

3 марта. Репетиционный зал. Все участники спектакля. Показ 1 акта. Сначала играет 1-й состав: Демидова, Шаповалов, Сидоренко, Дыховичный, Ульянова, Чуб, Штериберг, Ронинсон, Колокольников, Холмогоров, Шуляковский. Затем 2-й состав: Богина, Хмельницкий, Комаровская, Жукова, Иванов, Золотухин.

ЭФРОС. Я вам, во-первых, рас скажу свои впечатления, не торопясь. Вы молодцы. Я в прошлый раз подумал, что скажу вам в шутку: «Сделайте мне к следующему разу первый акт». А вы шуток не понимаете, воспринимаете все всерьез. Это редко для сегодняшнего театра. Это сразу бросается в глаза и вас здорово характеризует. Я видел срепетированный вами 1 акт два раза, основные впечатления у меня от первого, а потом что-то добавлял, сравнивал. Общее впечатление очень хорошее. Во всем, что я видел, есть некая система, некое единство. Вначале я к этому привыкал, у меня было свое представление, но постепенно привыкаешь к вашему решению, к его напору, и оно впечатляет. Как заготовка, конечно. Система эта изящна, тонка. Она недостаточно сильная, но вы развиваетесь в последнее время в эту сторону. B этом изяществе были элементы внутреннего драматизма. Потом я, возможно, более трезво взгляну на эти вещи. Была в вашем показе такая интеллигентная нотка беспомощной группки, обреченной. Обреченность не игралась, но чувствовалась. Было очень профессионально. Многое понравилось. Мне понравился рисунок Ани, я, понимая его, следил за развитием, было очень убедительно. Можно сделать это еще сильней, убедительней.

Просматривалась тихая беспомощность. Лопахин тоже понятен. хорош. Мне было интересно. Но может быть, это надо сделать чуть сильнее, определенней, что он чувствует беду, а они нет. Но, может быть, пока и этого достаточно. Мне понравилась Дуняша, было интересно смотреть на нее. У нее свое место, и все мелочи придуманные я усмотрел и смотреть было приятно. Правильно сделан и Фирс. Вы не сбивали темперамент, не сгущали, но внутреннее напряжение существовало. Демидова мне понравилась. В неё всегда всматриваешься, вдумываешься. Она всегда приковывает внимание. Все было в намёке, конечно же было понятно и очень интересно. Гаев тоже интеллигентен, они родственники, это чувствуется, внутренне элегантны, немного старомодны. Понятна Варя, Шарлотта хорош выход Трофимова, хорош Пищик со своей темой. В общем, налицо была некая система, было тоненькое ощущение этой пьесы. Может быть, не было резкого противопоставления традиции, но это можно развить и в принципе в этом надо быть осторожным. Тут было известное, поданное шутя, элегантно, с современной легкой иронией. Как получится в результате — не будем спешить. Основа была милой. Если бы публика смотрела, то она бы прониклась.

Теперь недостатки. Их всего два:
1) Это самый кардинальный вопрос. Можно сразу браться за дело, раздвинуть столы и начать рубить. Но это мы всегда успеем. Некуда спешить. Надо сохранить элегантность в полной трагичности. Вот это проблема. Необходимо выскочить из просто милоты во что-то мощное.
 2) Вам всегда была свойственна колоссальная высота и некая самодеятельность. Здесь тоже это иногда проглядывало.

Теперь о том, что делать дальше. Я не собирался сегодня двигаться дальше, рассказывать 2-й акт, а теперь думаю, что, может быть, стоит пойти дальше. Если вы снова также серьезно отнесетесь к моей шутке. Давайте сделаем такой опыт. Есть ли у вас вопросы? Я повторяю, степени точности, драматизма еще не было, это понятно. Был только набросок.

ДЕМИДОВА. Мне неудобен первый выход, не понимаю задачи.

ЭФРОС. Допустим, у кого-то мамы уже нет, и вот стоит её чашка, но только там, где она не должна стоять. И вы вдруг на неё натыкаетесь (показывает). И спросить страшно, ведь это связано с определенными моментами жизни. Не надо тут бояться пауз (показ). У вас, Алла, читалось только, что вы сейчас не тут. Сильный момент у вас был, когда принесли телеграмму. Сильнее надо про столик, про шкафик. Надо так остро это делать, чтобы можно было говорить громко, не стесняясь сентиментальности.  Неизменяемые мертвые вещи. Узнавание их в то время, когда ты изменена до ужаса. Это очень трагично. Мы не очень вдумываемся, а если подумать, что какие-то вещи будут, когда не будет нас, — этоочень страшно.

Раневская под впечатлением чего-то, что она увидела в доме. Допустим, ваш выход. Я обратил на него внимание только потому, что это вышли вы. Я думал не так это делать. Делать надо острее. Если начало делать иначе, неожиданнее для публики, то мы сразу окунемся в несколько иные обстоятельства. Лопахин должен быть не такими спокойным, как мы его себе представляем. Добронравов играл замечательно, но он должен быть забыт, потому что сейчас все иначе (показывает). Вот вы показывали, и мне очень нравилось, но я о многом думал иначе. Епиходова я тоже представлял иначе. Пусть будет смешно, но должно быть трагично (показывает). Должен быть очень сильный его выход. Не будет от этого менее смешно, но будет трагично.

Я давно хочу Чехова поставить, как Шекспира. От этого Чехова не убудет и получится такая странная смесь. На лицах у всех должно быть, что они знают о бомбе и ждут, что будут делать хозяева. После ухода всех сцена пуста. Очень долго. Неожиданно выход Раневской. Сбить надо тему сада. Она стоит одна долго. И только через 2 минуты начинают таскать вещи. Тема — обреченность людей. Её можно показать акварельно, а можно очень жестко, резко, определенно.

СИДОРЕНКО. Вы обещали рассказать о взаимоотношениях.

ЭФРОС. Саша (Вилькин) вам многое объяснил, я вижу. Если бы я играл Дуняшу, я бы помнил про 3 факта. 1. Епиходов сделал предложение. 2. Не Епиходов, а Яша. Для любой женщины это — жизнь. 3 Над всеми нами гроза. Продажа сада. В последний день жизни Епиходов сделал предложение. Катализатор всего — через несколько минут всё кончится. Летит на всех снаряд. У публики должно болеть сердце от ощущения этого процесса.

ПОЛИЦЕЙМАКО. Расскажите про Шарлотту.

ЭФРОС. Вы делали хорошо. Во 2 акте я про нее расскажу. Я все же начну разбирать 2 акт. Финал первого акта мы помним, после него пауза, удар гитары. Выходит группа людей, глядя в зал. Откровенная демонстрация своей неприспособленности. Представление. Да, мы такие, ну и что. Есть бравада своей свободой, своим положением, своей обреченностью — это в первую очередь Шарлотта, Епиходов. Все нарочно, назло. Это тоже вызов. Трагическая клоунада. Бывают такие нищие страшные, открыли калитку вашей богатой дачи и стоят. Говорят в публику. Только ничего нельзя делать в отрыве от первого акта. Если там завяжется трагедия, то дальше — наступает бред. Мелодия расстроенного рояля. Там было так высоко, что выше нельзя, потому уже такой бред.

Этим людям все не страшно, потому что нечего потерять. Это что-то от Шмаги, только доведенное до современного искусства. То есть мы шутим, но за этим может быть все что угодно. Мы мистификаторы. Может быть смешно, а может, кто-то и застрелится. Епиходов не шутит, когда говорит об этом, он может и застрелиться. Должна быть доведённая до абсурда тема, которая завязалась в 1 акте. Потом Епиходов неожиданно совершенно доверительно обращается к публике. Двадцать два несчастья, доведенный до безумия. Только надо не бытово всё это делать. Четыре человека стоят на сцене и молчат, а через долгое молчание: «Вы читали Бокля?». Подоплека всего: можно было бы что-то успеть жизни, потому что осталось еще 15 минут, но успеть нельзя — много о чем нужно переговорить. Он бы женился, детей имел, но вот она что-то тянет. И ещё публичность нашей жизни. Вообще, если довести до нужной степени, можно было бы сымитировать самоубийство. Крики, шум, гам, а он хохочет.

Вот что могло быть. Дальше Дуняша. Известно, как её играть, её амплуа известно по литературе. Надо обязательно это сбить. Достаточно, что текст абсурден. Нужна смесь абсурдности с каким-то острым драматизмом. Несчастье можно рисовать бытовым способом, а можно по-другому. Здесь будет по- другому. Вы должны говорить как бы про себя, от себя. Через глупый текст должно звучать что-то оголённо искреннее. Потом выходит другая группа. То был особый мир, оголенный до предела, выраженный странными средствами. Я вспоминал тут пески Высоцкого, когда полный бред доводится до трагизма. Это похоже на Чехова, так и у него написано. Кстати, в моем доме живут такие вот люди, и теперь после песен Высоцкого я вижу их другими глазами. Я думаю, дело художника именно в этом, в таком особом взгляде.

Ну, ладно, другая группа. Лопахин в отчаянии от беспомощности этих людей. Он действительно может заплакать. Кстати, в «Вишневом саде» никогда не было, чтобы публика замирала, она часто плакала, а нам нужно вызвать другую реакцию. У Лопахина есть моменты. когда отчаяние переходит в свою противоположность. Есть в нем та кой обратный ход — ладно, лети все к чертовой матери. А они поняли, что бессильны, что летящую бомбу разрядить нельзя. В этом все дело, в этом их изменение в сравнении с первым актом. Они уже не отнекиваются, они придумывают в отчаянии, в злости то, что не придумывается.

С Трофимовым очень трудно выкрутиться. Текст не поймешь, как написан, очень хитро. Это ведь Чехов, да ещё поздний. Петя в курсе всех дел и в большом отчаянии от безысходности. Все сели, демонстрируют идиллию на пустом месте. Как высший момент отчаяния, говорят о планетах. Так же, как в «Трёх сестрах», — философствуют. Надо это выразить не впрямую, по очень выпукло: «о гордом человеке». У Пети это идет от бессильного протеста против безысходности. В 1 акте еще нет безысходности, осознания. Появилось это в антракте. У Пети должно быть абсолютно абсурдное противостояние, противопоставление всему, о чем они говорят. И произносить это можно только в злости. Нельзя говорить романтично, возвышенно. Он обрушивается на Раневскую, на Гаева. Лопахин болеет тем же самым Звук струны. Все с мирной мизансцены должны вскочить. Прохожий. Его нужно бояться. Темно и всем страшно. Только Раневская идёт к нему навстречу. Здесь — интерес и отчаяние вместе — нечего терять и любопытство.

Сцена Ани и Трофимова очень сложна, постараюсь ее как-то трактовать. Не надо делать диалог между ними. Они остались раздрызганные. Слова они говорят хорошие, только пока не знаю, куда их направить. Петя говорит что-то, это все продолжение его прежнего настроения. Он очень устал говорить правильные вещи. Чехов никогда не боялся подсунуть водевиль самое неожиданное место. Такой финал акта с появлением Вари.

10 марта. Показ акта. Все занятые в спектакле.

ЭФРОС. Расскажу вам свои впечатления. Думаю, что если бы, допустим. Юрию Петровичу пришлось бы то, что он задумал, осуществить в 2-3 репетиции, то он не смог бы. То, что я видел, достойно уважения хотя бы по этой линии. Это сделано за неполную неделю. Само по себе это хорошее дело, дающее очень много, мы варимся в этом деле. В другом театре это невозможно было бы сделать. Все, что я увидел, непротивоположно тому ощущению, что есть в пьесе. Ухвачена в пьесе такая любовно-юмористическая беспомощность людей. Вы живете в каком-то мировоззрении от этого материала. Оно непротивоположно самой вещи. Я смотрю и многие места мне нравятся. Это уже много, так как работа только началась. Мне понравились Шарлотта (обе), Дуняша, Яша. Сидоренко мне понравилась еще в прошлый раз. Епиходов-Джабраилов — интересно, в том направлении. Драматизма еще мало, как и у всех. Но это исправимо. Теперь господа. Это трудней, так как там линия страшная.

Ощущение правильное есть, в ролях расположено все правильно. Человечески формальное ощущение, что все верно. Актёрски ещё недотянули. Это набросок того драматизма, который должен быть. Надо подумать, как нам с вами поступить. Я постараюсь понять вас, чтобы вам не противоречило мое предложение. Пока в ощущении все верно. Через Прохожего обнаружился драматизм. Понравился еще раз Трофимов, но образ, конечно, сложнее, чем одна краска — ирония. Нужно найти смесь, которая чувствуется уже некоторых местах. Смотрел с удовольствием, с интересом. Хотя это все очень симпатично, но всё-таки инфантильный рисунок. А надо, чтобы это потрясало, я могу сказать: забавно, а должно потрясти и должно быть развитие. Меня должно задеть до глуби души, я не должен быть только созерцателем. Но я уверен, что такая работа может принести вам пользу. Мы бы просто болтали и оговаривали приблизительно текст, а так уже сделано два акта. Вы знаете текст, это уже немало. Надо довести такую работу до конца и будет готов спектакль, хотя, конечно, ещё легко, акварельно, в наброске. Уже есть много находок и находочек.

Проблема в том, как, с одной стороны, держаться этого симпатичного рисунка, с другой стороны, прорываться мощному шекспировскому звучанию, то есть, как все это перемешать. И как этого достичь у вас, с вашей манерой работы. Хорошо, что многие работают, работают оба состава. Когда смотришь второй раз, то видишь, что все на чем-то держится, на чем-то сделано, это что-то на 3/4 симпатично. Иногда оно мало, чтобы на нем проехаться, а настоящего актерского исполнения еще нет. Надо подумать, как от шутки перейти к трагедии. Вот, например, звук струны, испуг. Пока это сделано легко, а можно интересней и сложней. Но давайте перейдем к третьему акту. Начало — ожидание. Поехали на торги. Играет еврейский оркестр, но стоя, не сидя. Везде стоят люди и ждут, почему Гаев и Лопахин не едут.

Делать это резко, преувеличенно — стоят, ждут в разных местах. Напряжение и в музыке, однообразные звуки, сильно, сильно возрастает звук. На этом фоне попытки вслушаться, вдуматься в эту неизвестность. Идет разная буза, как и начало второго акта — текст Пищика. Трофимов стоит вдали, у него злость от бессилия. Самочувствие его такое, что он весь акт старается кого-то цеплять. Интересно — одна из форм этой пьесы, что клоуны исповедуются. Тяжелые условия для исповеди, но и все равно расскажу вам — бурная исповедь (показ). Сочетание явного абсурда с диким человеческим содержанием. Пищик пугается, что потерял деньги — сцена на 5 минут. Оркестр рядом с ним.

Артист должен играть номер, как в цирке, но полный драматического содержания, за 5 минут пройтись по все мировой литературе. На сцене несколько человек, каждому однажды надо прорваться до зала, чтобы его поняли. Эту сцену ведут Пищик. Трофимов и Варя. По сути, они ждут результатов торгов и не знают, что там в городе случилось. Раневская старается быть веселой, пытается петь. Музыканты пьют чай прямо на переднем плане. Вышла другая группа — «что нам до шумного света». Потом фокусы Шарлотты. Начало 2 акта вы делали как бы закрыто от зала, я представлял все более публично. И здесь также — открыто, демонстративно. Она занимает внимание, пока все ждут. Там происходит нечто страшное для всех — они этого ожидают (показ). Делать это надо не шуточно, а чрезвычайно. Они занимаются абсурдными вещами, чтобы не быть в трагическом состоянии — четыре фокуса подряд. Меня нужно заразить ожиданием. Насколько мы его выстроили, настолько и публика будет его ощущать. Все персонажи страшно напряжены и им нужно чем-то скрасить ожидание. Начинается полный психоз. Фокусы Шарлотты нужно вывести в шекспировское звучание. Затем Варя успокаивает, а Трофимов иронизирует. Раневская меняет свое поведение. Необходимо почувствовать человеческое напряжение.

Иногда нужно реплики, звучащие вне потока, прибавлять в общий поток, нанизывать на главную, центральную тему. (Играют сцену Раневской, Вари и Трофимова). Всё в их поведении идет только от одного — они вовремя не приехали с торгов. Все жутко напряжены. Раневская знает, что все кончилось плохо, но почему они не едут. Варя пытается утешать её, но неубедительно. Трофимов зол на всех потому, что зло в ложном оптимизме, зол потому, что они не хотят смотреть правде в глаза, бегут от нее. Текст при этом может быть разный, даже самый пустяковый, но содержание сцены — одно. Нужно именно его концентрировать (актеры играют этюды).

Иногда хочется, чтобы в театре стоял такой звук, какой сейчас звучал, а не только изящество, ажур и легкость. Страсть должна быть. Одну эту сцену нужно так сыграть, чтобы и «вошел» в ожидание. При этом у всех обратная краска ожидания. Абсурд противоположности — Епиходов кий сломал, Яша влетел с диким хохотом. Иронию можно создать не думая, что этот человек такой уж особенный иронист. Петя — я понимаю, что говорю вещи не буквальные, но с трагическим пониманием. У Раневской все время раздражение, беспокойство, возмущение. Петя знает, что имеет дело с женщиной, которая может решиться — головой о стенку. Она просит утешить, но он не умеет утешать, он хочет говорить правду и зол, что она не хочет её слышать. И вот она обрушивается на него за это. Дикая вражда, а в конце он упал с лестницы.

Дикая вражда переходит в совместный танец. Сделать нужно это очень просто. Нужна степень ощущения происходящего. Один человек может завести всех. У Чехова нет даже намёка, что это нужно делать сдержанно. У Шекспира нет такой страсти открытой. Яша выходит с кием Епиходова — так его потрясла человеческая нелепость. Фирс пытается быть с ним, как с человеком, тот ему хамит. После бурного танца — тихо. Раневская: «ну, посижу». Пауза. В следующей сцене ремарки несколько другие, но они уже игрались во МХАТе. А здесь — не пьют, не едят, не носят пиджаки (чеховская формула), а только решают свои судьбы. Это будет новое, отличное от МХАТа. Не танцуют как в ремарке, обсуждают бурно, кто продал, кому и так далее. Дальше слуги. Дуняша «работает» на Яшу. Епиходов на нее. Фирс между ними. И все это в публику. Напряжение драматизма должно расти. Дуняша через Фирса говорит что-то Яше. Епиходов в присутствии троих говорит ей. Романы не кончились, они только изменяются. Дуняша говорит только для Яши. Вот стоят несколько человек. Один из них (Яша) измучен тем, что ему приходится жить среди хамов, но сам он — жуткий хам. Тут у него как бы тема Ирины из «Трех сестер» — невозможно здесь жить. Свои муки есть у всех в этой пьесе, как всегда у Чехова, и в этом акте они дошли до вершины. Попробуйте сделать 3-й акт в той манере, о которой я вам намекаю. Выйдете в темперамент, пусть будет не так хорошо на первых порах, но уже 2 акта у вас было хорошо — это достаточно (смех в зале).

Наконец, выход Лопахина. Его довели до покупки сада, его не слушали, и он сделал назло. Это опять обратная краска его боли. Она прорывается потом в одном лишь месте. Гаев выходит с ним, но не может сказать о том, что случилось. Это как в «Трех сестрах», не могут сказать, что барона убили. Монолог Лопахина: «Я купил». Добронравов делал это замечательно, лучше не придумаешь. Подоплека его поведения — я же говорил вам, что случится ужасное, вот оно и вышло. Бесчинство его. Раневская старается не упасть, все ушли, она еле стоит. Музыка бурно играет. Потом слом у Лопахина — «Отчего вы меня не послушали» Потом опять возвращение к прежнему. Пауза. Долго молчит Раневская, чтобы не упасть в обморок. И на огромном пространстве — громкая, страшная. некрасивая истерика. Аня — реплики сквозь плач. Такого от мамы она не ожидала. Тут надо не стесняться этой удивительной поэзии, которую Чехов вложил в ее текст. Это идиллия интеллигентных людей, как Пастернак. В конце, может быть, Аня ушла, на сцене одна Раневская, которая просто на одной ноте воет.

Короче, третий акт состоит в необходимости такой обстановки, при которой ожидание станет нашим ожиданием. Старые актеры говорят, что надо быть на сцене сдержанней. Но это они про свою жизнь говорят. У нас жизнь другая, и актеры другие, и манеры другие. Мне кажется, что сдержанность может быть вторым этапом работы, а начать следует безудержно. Слишком много шума и нервов вокруг, чтобы публика поняла сдержанность на сцене. Ей кажется, что нет и волнения. Но играть акт надо не на одной, хоть и резкой, ноте. У Чехова всё гениально написано — как Лопахина по голове случайно ударяют и шутят по этому поводу. Выход Лопахина неожиданный. Мы его не ждали таким. Нет нигде падения, всё очень высоко у автора, но иной, непривычной краской. Попробуйте сделать так, чтобы я ужаснулся содержанием и перестал вас разглядывать. Вот пример как бы из смежной профессии — певцы. Ноты ведь одни и те же, их всего семь, но у современных певцов со привычка брать эти ноты громко и бесстрашно. Я бы хотел увидеть вас в открытые моменты, в трудное время жизни. Каждой сцене надо найти и обратный ход ожиданию. Прямых красок только две: 1). Лопахин говорит: «Вы сами виноваты». 2). Раневская и Аня в конце. А начать акт с того, чтобы по мизансцене уже было понятно, что степень ожидания даже не предельная, а нечто за пределом уже.