«Я сначала прожил социолингвистику, а уже потом начал её изучать»: интервью с Денисом Зубаловым
— Как складывался Ваш профессиональный путь? Что Вас привело в лингвистику, и с чего началось Ваше знакомство с этой областью?
Мой путь в лингвистику начался ещё до того, как я узнал само слово «лингвистика», а точнее «ლინგვისტიკა», потому что родился я в Грузии, ходил в грузинский детский сад и, по словам родителей, в детстве свободно говорил по-грузински. Потом, после переезда в Россию в пять лет, язык начал забываться. Мой отец туркоязычный понтийский грек, мама русская. Поэтому вопросы языка, памяти, происхождения, миграции и культурной принадлежности для меня всегда были частью семейной истории. Можно сказать, что я сначала прожил социолингвистику, а уже потом начал её изучать.
В 11 лет мы с семьёй переехали на Кипр. Я приехал в новую страну, пошёл в школу, не зная по-гречески ничего, кроме «калимера». Это был опыт, который хорошо помнит любой ребёнок-мигрант: ты вроде бы умеешь думать, чувствовать, шутить, но в новой языковой среде внезапно оказываешься человеком, который не может нормально объяснить самые простые вещи. Но именно этот опыт многое во мне сформировал. За несколько лет я не только выучил греческий, но и окончил греческую школу с отличием, а затем поступил на бюджет в University of Cyprus — один из ведущих университетов региона Средиземноморья. Я не воспринимаю это как историю про героическое преодоление, скорее как пример того, насколько быстро язык становится частью жизни, если он нужен тебе каждый день.
В 14 лет я встретил блестящего преподавателя английского языка, Бернадетт из Ирландии. До этого я уже ходил на разные занятия английским, но, как это часто бывает, особого эффекта не было: то не складывался контакт, то не появлялась мотивация. А у Бернадетт всё было иначе. Она была не только сильным специалистом, но и человеком, к которому действительно хотелось идти на урок. Я буквально бежал к ней на занятия. Наверное, тогда я впервые почувствовал, что язык может быть живым пространством общения, мышления и даже личности. При этом моя мама и дядя тоже преподаватели английского, так что выбор карьеры лингвиста был в каком-то смысле естественным. Хотя сначала я вовсе не планировал становиться учёным. Когда я поступал на бакалавриат по English Studies в University of Cyprus, я скорее думал, что буду глубже заниматься английским языком и преподаванием. О карьере исследователя, тем более о PhD, я тогда не думал.
Переломным моментом стал курс «Introduction to Sociolinguistics» у профессора Павлоса Павлу на третьем курсе. Именно там я понял, что язык можно изучать не только как сухую грамматику, лексику или произношение, но и как яркое социальное явление: через идентичность, миграцию, память, престиж, власть, принадлежность. Для меня это очень сильно совпало с личным опытом. Я сам жил между русским, греческим, турецким, английским, семейной памятью о понтийских греках и утраченным грузинским.
язык можно изучать не только как сухую грамматику, лексику или произношение, но и как яркое социальное явление: через идентичность, миграцию, память, престиж, власть, принадлежность.
На четвёртом курсе я провёл своё первое исследование, которое мы представили с профессором Павлу на международной конференции. Тогда я окончательно понял, что хочу заниматься социолингвистикой. После бакалавриата сознательно выбрал магистратуру по прикладной лингвистике в Великобритании, в University of Essex, потому что хотел учиться в сильной академической среде, у специалистов, которые задают высокую планку в области лингвистики и социолингвистики. Затем я вернулся на Кипр и защитил PhD по социолингвистике в University of Cyprus. Диссертацию я посвятил памяти профессора Павлу, который, к сожалению, рано ушёл из жизни.
— Ваше образование охватывает университеты Кипра и Великобритании. Что послужило причиной такой мобильности, и как каждая из этих академических сред повлияла на вас как исследователя? И в чём, на Ваш взгляд, процесс обучения в НИУ ВШЭ похож и чем отличается от этих мест?
Моя академическая мобильность была естественным продолжением биографии. Я довольно рано оказался между языками, странами и образовательными системами, как и говорил ранее. University of Cyprus дал мне очень важный фундамент: на Кипре язык невозможно воспринимать изолированно — он постоянно связан с историей, политикой, семьёй, этничностью, памятью, вопросом «кто мы».
University of Essex дал мне другую школу, более сфокусированную на исследовательском дизайне, академической аргументации и методологической точности. Если Кипр дал мне базу и живой многоязычный контекст, то Essex научил превращать интересную тему в исследование. Но University of Essex ещё и настоящий международный хаб. Туда приезжали студенты со всего мира, у каждого был свой языковой, культурный и исследовательский багаж. Тогда интернет ещё не был таким естественным рабочим пространством, как сейчас, поэтому живое общение значило особенно много. В каком-то смысле мы сами были таким аналоговым интернетом: каждый привозил свою страну, свой опыт, свои вопросы, свои примеры. Кто-то занимался билингвизмом, кто-то языковой политикой, кто-то дискурсом, кто-то преподаванием. И это создавало невероятную интеллектуальную среду, где идеи постоянно сталкивались, уточнялись и росли.
Вышка в чём-то близка этим средам: международной ориентацией, интенсивностью, требовательностью, постоянным движением. Но у Вышки есть своя особая динамика. Здесь очень много возможностей, и они часто возникают быстро: новый курс, экспедиция, исследовательский проект, междисциплинарная инициатива, работа со студентами как с будущими исследователями. Для меня Вышка стала местом, где можно не только преподавать, но и строить полноценные исследовательские направления. В этом смысле она очень живая. Иногда даже слишком живая: только успел открыть документ, а уже появился новый проект, новая заявка на грант, новый семинар и ещё одна идея, которую срочно нужно обсудить. Но именно эта энергия мне, наверное, и близка.
Для меня Вышка стала местом, где можно не только преподавать, но и строить полноценные исследовательские направления. В этом смысле она очень живая.
— Какая Ваша любимая область исследований?
Ближе всего мне социолингвистика многоязычия, особенно связь языка и идентичности. Меня интересует, как люди через язык понимают себя, какой язык считают родным, какой сохраняют как семейную память, какой используют как ресурс статуса, образования или социальной мобильности. Особенно интересны сообщества, где этнический язык утрачен, но этническая идентичность остаётся очень сильной. Например, понтийские греки в России. Большая часть представителей этого сообщества сегодня не говорит на греческом языке, но при этом многие продолжают считать себя греками, сохраняют семейные истории, культурные практики, память о происхождении. Это видно в самых разных вещах. Например, родители могут давать детям подчёркнуто греческие имена: Афина, Эллада, Сократ, Одиссей. Язык может уйти из повседневного употребления, но этничность продолжает проявляться в именах, семейных рассказах, праздниках, архитектуре, локальной памяти, в том, как люди говорят о себе и своих предках. Для социолингвиста это очень важный вопрос: обязательно ли язык должен сохраняться, чтобы сохранялась идентичность? Или идентичность может жить в других формах?
Мне также интересен вопрос родного языка. Кажется, что всё просто: родной язык — тот, который ты выучил первым. Но в реальной жизни всё гораздо сложнее. Я, например, в детстве говорил по-русски и по-грузински, потом переехал в Россию, затем на Кипр, выучил греческий, английский, большую часть жизни провёл в разных языковых средах. Сейчас я могу забывать какие-то русские слова, заменять их другими, иногда чувствовать влияние других языков. Но при этом русский для меня остаётся родным, потому что я думаю на нём, эмоционально к нему привязан, через него устроена значительная часть моей биографии. Именно такие сложные случаи мне и интересны: когда язык — это не просто средство коммуникации, а способ принадлежать к своему сообществу, своей стране, помнить, отличаться, иногда даже спорить с собственной биографией.
— Расскажите, пожалуйста, о Ваших уже завершённых исследованиях или тех, что прямо сейчас в процессе.
Первое и, наверное, самое личное для меня направление связано с греками России, прежде всего с понтийскими греками Юга России. Меня интересует, что остаётся от языка в семейной памяти, именах, рассказах, культурных практиках и самоощущении людей.
Второе направление — это языковой ландшафт Москвы. Я занимаюсь тем, как можно читать город через вывески, надписи, рекламные баннеры, названия заведений и другие визуальные языковые знаки, ведь это зеркало меняющейся Москвы. Языковой ландшафт живёт, он реагирует на экономику, миграцию, культурные тренды, смену брендов, отношение к иностранным языкам и представления о престижности. Мы даже шутим, что неоновая вывеска, почти каждого так называемого нишевого заведения Китай-города может рассказать о социальной жизни Москвы больше, чем любой официальный отчёт.
Третье направление более прикладное: нарушения коммуникации между пилотами и авиадиспетчерами. Мы изучали, как язык, акцент, скорость говорения, отклонение от стандартной фразеологии или особенности произношения могут приводить к недопониманию и, как следствие, снижать уровень безопасности в авиации. Наша задача была выявить и описать причины таких коммуникативных сбоев. По итогам исследования подготовили методическую брошюру, которую направили в два авиационных учебных заведения России: Люберецкий техникум имени Героя Советского Союза, лётчика-космонавта Ю.А. Гагарина и Авиационно-технический центр «Дельта Авиа». Также у нас на эту тему была опубликована статья в IQ HSE. Кстати, недавняя история с пилотами, которые мяукали в радиоэфире, тоже хорошо показывает, почему авиационная коммуникация так интересна для лингвиста. На первый взгляд это звучит как анекдот, но на самом деле напоминает: профессиональный радиоэфир строится на стандартах, предсказуемости и дисциплине. В обычной жизни неудачная фраза может испортить разговор, а в авиации она может создать риск. Поэтому даже такие полушутливые случаи показывают, насколько важна культура профессионального общения.
Четвёртое направление — англицизмы и влияние английского языка на русский. Меня интересует не просто сам факт заимствований, а их социальная функция. Почему одни английские слова воспринимаются как трендовые, другие раздражают, третьи звучат иронично. Иногда англицизмы работают как такие социальные пароли: по ним видно, к какой среде человек себя относит или хочет относить.
И ещё одно важное направление, которое сейчас находится на стадии публикации — это исследование сахалинских корейцев, выполненное совместно с моей коллегой, профессором Мирой Борисовной Бергельсон. Нас интересует, как люди осмысляют своё происхождение, какие языки считают частью своей биографии, как сохраняется память о прошлом и как меняется самоощущение сообщества от поколения к поколению.
— Расскажите о Вашем участии в экспедициях. Насколько полевая работа важна в Вашей области исследований?
Полевая работа для меня принципиально важна. Социолингвистика не может существовать только в кабинете: язык нужно изучать там, где он живёт. Экспедиции позволяют собирать уникальные данные в разных регионах России. Именно на таких материалах основаны исследования сахалинских корейцев и понтийских греков. Для меня это ещё и способ увидеть, как большие теоретические понятия вроде идентичности, языкового сдвига или этнолингвистической витальности проявляются в реальной жизни: в семейном альбоме, в разговоре на кухне, в названии улицы, а главное, в том, как человек отвечает на вопрос «кто вы?».
В этом учебном году я представлял работу о понтийских греках на международной конференции в Генуе, и для меня было важно показать не только сам материал, но и потенциал полевых проектов, которые реализуются на нашем факультете и в Вышке. Я часто рассказываю зарубежным коллегам о программе «Открываем Россию заново». На мой взгляд, это уникальный формат. Он даёт исследователям доступ к ценным региональным данным, а студентам возможность учиться в поле: проводить интервью, наблюдать, собирать материал.
— Вы пять раз признавались «Лучшим преподавателем НИУ ВШЭ» (2019–2023). Что для вас важнее в работе со студентами: передача знаний, развитие критического мышления или что-то ещё? Как изменились Ваши методы преподавания за последние годы?
Я очень люблю преподавать, и это во многом связано с моими собственными учителями. Бернадетт, профессор Павлос Павлу, преподаватели на Кипре и в Великобритании показали мне, как хороший педагог может повлиять на траекторию человека. Я видел и обратные примеры, поэтому довольно хорошо понимаю, как преподавать не стоит. Конечно, важно объяснить материал, дать теорию, научить работать с текстами и данными. Но ещё важнее — запустить в студенте внутреннее движение.
Мне хочется, чтобы после занятия у него появлялось желание что-то сделать самому: провести мини-исследование, посмотреть на город иначе, применить идею в реальной жизни. Мне очень важна прикладность. Даже если мы обсуждаем сложную теорию, у студента должно возникнуть ощущение: это не мёртвое знание, оно что-то объясняет вокруг меня. Почему в регионах появляются одни языки и исчезают другие? Почему родители говорят с детьми на одном языке, а дети отвечают на другом? Когда теория начинает объяснять повседневность, она оживает. За последние годы мои занятия стали более интерактивными. Я использую онлайн-опросы, облака слов, обсуждения в группах, мини-дебаты, анализ реальных кейсов.
— Расскажите о Ваших научных планах на будущее.
Я продолжаю исследования в Центре социокультурных и этноязыковых исследований ФГН, прежде всего по Югу России: понтийские греки, адыгские сообщества, вопросы языка, памяти и идентичности. Мы сотрудничаем с Пятигорским государственным университетом, и я вижу в этом большой потенциал. Второе направление — это меняющийся языковой ландшафт страны. Сейчас усиливается внимание к использованию иностранных слов и англицизмов в публичном пространстве, что особенно интересно для социолингвиста. Например, бизнесу, городским сервисам и медиа приходится внимательнее относиться к тому, как используются иностранные слова в вывесках, рекламе и информации для потребителей. Англицизмы уже давно перестали быть просто «чужими словами». В городской среде, блогосфере, моде, рекламе и профессиональной коммуникации они часто работают как маркеры современности, экспертности, глобальности, принадлежности к определённому сообществу, а иногда позволяют компактнее выразить нужный смысл. Поэтому вопрос не только в том, можно ли заменить одно слово другим, а в том, как при такой замене меняются привычные способы говорить о себе, городе и бизнесе. Также я хотел бы дальше разрабатывать стратегии преподавания родных и иностранных языков в школе: как сделать обучение более эффективным, современным и мотивирующим, особенно с учётом того, что современные дети очень уверенно живут в цифровой среде. Сейчас уже недостаточно просто объяснить правило, нужно уметь создать среду, в которой они сумеют это правило применить.
Блиц
— Интересный факт о Вас, о котором не догадываются окружающие
Начну с факта, который, наверное, больше всего удивляет людей: в 2020 году, к 75-летию Победы, я вместе с Дианой Зубаловой, моей сестрой, перевёл песню «День Победы» на греческий язык. Греческую версию официально записал известный певец Александрос Тсопозидис, и теперь грекоязычные люди могут петь эту песню на своём языке.
А если взять что-то менее торжественное, то несколько лет назад жена подарила мне сертификат на экстремальное вождение. Я оказался на треке, начал учиться дрифтить и неожиданно понял, что мне это очень нравится: выходить из заноса, чувствовать скорость и контролировать ситуацию там, где она вроде бы должна теряться. Как ни странно, это хорошо снимает стресс. Очень советую.
— Какие три книги оказали на Вас наибольшее влияние?
Первая — рассказы о Шерлоке Холмсе Артура Конан Дойла. В детстве мне их читал отец, и, думаю, именно так он привил мне любовь к чтению, наблюдательности. Исследовательская работа тоже во многом строится на внимании к деталям, разница только в том, что вместо отпечатков пальцев у тебя интервью и таблицы с данными.
Вторая книга: «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова. Для меня эта книга связана с личной географией: Пятигорск, Ессентуки, Кавказ, места, где я часто бывал в детстве. Кроме того, у Лермонтова очень точное наблюдение за человеком, его противоречиями, социальными ролями, внутренней раздвоенностью.
Третья — это сборник стихов Константиноса Кавафиса, особенно «Итака». Это текст о пути, опыте и взрослении. Для человека, который жил между странами, языками и культурами, эта мысль особенно близка. В какой-то момент понимаешь, что точка прибытия важна, но всё, что тебя формирует, происходит по дороге.
— Какой фильм должен посмотреть каждый?
Я бы назвал фильм «Мы из будущего». Для меня это фильм о памяти, ответственности и о том, почему нельзя терять связь с историей. Мой двоюродный дед Феофилакт Андреевич Зубалов был Героем Советского Союза, и в детстве в Ессентуках я жил на улице, названной в его честь. Мне кажется, этот фильм важен именно потому, что он показывает: история — это не абстрактный школьный параграф, за ней стоят конкретные люди, семьи, выборы, жертвы, судьбы. Мы можем жить в другом времени, учиться в разных университетах, говорить на разных языках, спорить о технологиях и строить свои планы, но связь с прошлым всё равно остаётся частью нашей ответственности.
— Ваше любимое место в Москве?
Я жил и бывал во многих странах и городах: на Кипре, в Великобритании, в Европе, в Грузии. Но Москву действительно очень люблю. Не только за очевидные вещи вроде архитектуры, театров или парков. Москва сильна своей эклектикой. В ней одновременно есть советское наследие, современная энергия, академическая среда и бизнес-ритм, который как будто все время подталкивает: двигайся, придумывай, делай, не застаивайся.
И важно иметь место для замедления. Для меня это Крылатские холмы. Я живу неподалеку и часто там гуляю. Летом выхожу на прогулку по лесу, зимой люблю кататься на горных лыжах. Для меня это редкое место, где большой город вдруг даёт ощущение пространства, воздуха и тишины.
Ещё я очень люблю пить кофе в Skuratov рядом с Вышкой на Мясницкой. Там можно и подумать, и поработать, и встретить знакомых. Иногда академическая жизнь держится не только на грантах и конференциях, но и на хорошем кофе в правильном месте.
— Если бы Вы могли обладать суперспособностью, то какой бы она была?
Я бы хотел уметь возвращать людям забытые языки. Это личная для меня история. Я сам в детстве говорил по-грузински, а потом после переезда в Россию этот язык исчез из моего обихода. В исследованиях часто сталкиваюсь с похожими историями: язык семьи, бабушек и дедушек, детства может исчезнуть из повседневной жизни, но продолжает жить как память. Было бы удивительно уметь возвращать человеку не просто слова и грамматику, а часть его биографии: интонации детства, семейные истории, способность услышать себя в другом языке.
— Оказавшись перед собой 18-летним, что бы Вы себе сказали?
Я бы сказал себе: «Не бойся непрямого пути». В 18 лет кажется, что нужно уже точно понимать, кем ты станешь, куда движешься и как всё должно сложиться. Но самые важные вещи часто происходят не по прямой линии. Они складываются из переездов, неожиданных встреч, хороших учителей, ошибок, случайных решений и дорог, которые сначала кажутся рискованными. Как у Кавафиса в «Итаке»: важна не только точка прибытия, но и сам путь, который тебя формирует.