Не только коллайдер: почему будущее наукоградов зависит от детских садов, общественных пространств и женского взгляда
Как появилась идея написать книгу о Дубне и «академическом классе»? Это был исследовательский интерес или личная история, связанная с этим городом?
Здесь сложилось несколько обстоятельств — экспедиционный опыт, последующие предложения о сотрудничестве, наконец, в Дубне просто очень хорошо дышится и хочется приезжать туда чаще.
В 2016–2017 гг. мы с коллегами (Виталием Анатольевичем Куренным и Русланом Заурбековичем Хестановым) проводили там летние школы со студентами-культурологами. Уже тогда стало понятно, что Дубна — редчайший город с высочайшей концентрацией человеческого капитала. Многие шутили: к кому ни обратись — кандидат наук.
В 2023 году мы с Русланом Хестановым вернулись в Дубну с предпроектным исследованием для ОИЯИ (Объединённый институт ядерных исследований — международная межправительственная научно-исследовательская организация — прим. ред.) — выясняли, какая инфраструктура нужна для стимулирования научного поиска. Затем я стал сотрудничать с АНО «Креативная экономика», и в обсуждении с коллегами родилась задумка — ответить на вопрос: «Чего хочет женщина-учёный?». В процессе обработки материала стало ясно, что речь идёт о будущем наукоградов. Так локальный кейс превратился в книгу, второй тираж которой сегодня остался только на маркетплейсах.
Отдельно стоит сказать, что рекомендации по обновлению социокультурных объектов ОИЯИ дали свои плоды. Они легли в основу обновления Дома международных совещаний — невыявленного памятника научного модернизма, где по итогам нашей работы появилась полноценная галерея, которая в этом сезоне представляет выставку Франсиско Инфанте, реализованную совместно с арт-усадьбой Веретьево. В ОИЯИ поддержали и идею системной работы с архивом — появились сотрудники, занятые архивным делом. Архитекторы также обновили дом культуры «Мир», где сегодня проходит удивительная выставка, посвящённая 70-летию института. Так что культурологи активно влияют на развитие территорий, а не только берут интервью и пишут на их основе книги.
В центре книги — «академический класс». Почему Вам было важно выделить именно эту группу и что нового она позволяет понять о развитии наукоградов?
Понятие «академического класса» я заимствую у немецкого культурсоциолога Андреаса Реквица. Это люди с университетским образованием, ориентированные на «нематериальный труд» и предъявляющие специфические запросы к социальной и культурной инфраструктуре — как для себя, так и для детей.
Во-первых, эта оптика позволяет уйти от привычной советской рамки «ИТР» или «научных сотрудников» и увидеть в учёных не только производителей знания, но и носителей особого стиля жизни — с запросом на уникальные культурные форматы, качество городской среды и даже гастрономию. Если раньше в институтской части Дубны главным публичным пространством была шашлычная, то теперь — гастрономический паб, в меню которого ввернули ряд отсылок к ОИЯИ, сделав его неофициальной «Лабораторией на Флёрова, 11». Другой пример — увлечения музыкой. Год назад у главного административного корпуса ОИЯИ открылся музыкальный магазин. Его основатель рассказал: «Директор купил гитару, ещё один руководитель лаборатории недавно приходил, не говоря уже о научных сотрудниках». Наукограды оказываются пространствами сверхвысокой концентрации академического класса, поэтому если и искать в России прообразы «креативных городов», то именно здесь.
Кроме того, такой взгляд смещает акцент в стратегиях развития — от инфраструктуры к человеку. В предпроектных исследованиях это означает, что без участия культурологов не обойтись. Наконец, он открывает перспективу интеграции науки и особой экономической зоны «Дубна», которая даёт две трети налогов в город. Пока же «правый» и «левый» берега существуют параллельно.
Вы опираетесь на глубинные интервью, в том числе с женщинами-учёными и семьями исследователей. Были ли в этих разговорах неожиданные или даже ломающие стереотипы выводы?
Да, и это один из самых любопытных моментов. Всего в исследовании приняли участие 17 информанток: научные сотрудницы, административные сотрудницы ОИЯИ и жёны учёных, причём некоторые совмещали несколько ролей.
Образ «невесты физика» из фильма «Девять дней одного года» далёк от современных реалий. Дубненки занимают проактивную позицию, на равных обсуждают с мужьями карьерные траектории, часто имеют собственную самостоятельную профессиональную линию. Женщины-учёные в ОИЯИ составляют около 20% научных сотрудников, и среди них есть руководительницы лабораторных направлений.
Другой важный сюжет связан с низовой инфраструктурой, которая делает Дубну семейно-ориентированным городом. Например, в ОИЯИ работает женский клуб, который помогает иностранным парам с бюрократией, консультирует о возможностях для семьи в городе.
Вы пишете, что, несмотря на ограничения, учёные продолжают выбирать ОИЯИ. В чём, на Ваш взгляд, главный «магнит» Дубны сегодня?
Я бы выделил несколько составляющих этого магнита, и деньги — что принципиально важно — в этот список не входят. Всероссийские опросы студентов показывают: молодёжь при выборе города ставит зарплату на первое место. Но у опрошенных нами учёных заработок если и упоминается, то на первом плане оказываются совсем другие факторы.
Первый — уникальная научная инфраструктура. За последние 15 лет в ОИЯИ созданы или подходят к завершению коллайдер NICA, Фабрика сверхтяжёлых элементов, глубоководный нейтринный телескоп Baikal-GVD, комплекс спектрометров на реакторе ИБР-2. Учёные в интервью говорят буквально: «Нигде в мире таких установок больше нет». По численности персонала институт уступает только ЦЕРНу ((CERN — от фр. Conseil Européen pour la Recherche Nucléaire) — Европейская организация по ядерным исследованиям, крупнейшая в мире лаборатория физики высоких энергий. — Прим. ред.) и практически не уступает ему по публикационной активности.
Второй фактор — стабильность. Это слово звучало в разговорах постоянно. В отличие от западных центров с их годовыми или трёхлетними контрактами, в ОИЯИ можно «играть вдолгую», строить карьеру и семейную жизнь на годы вперед. Сюда же — относительная свобода научного поиска, меньше давления в духе известного лозунга «публикуйся или умри», больше пространства для научного поиска.
Третий — преемственность научных школ. Собеседницы отмечали: на Западе научная школа часто «умирает» с уходом профессора: ученики разъезжаются, тема рассыпается. В ОИЯИ школа сохраняется как живая традиция, передающаяся из поколения в поколение.
И, наконец, сама среда. Дубна остаётся реализованной концепцией «города-сада». Её по-прежнему называют «велосипедным» городом или даже городом-курортом: водно-зелёный каркас позволяет зимой пойти на лыжах от дома, а летом отдыхать у Волги. Для академического класса с его запросом на сингуляризированную жизнь это превосходные условия — возможно, именно поэтому в городе иногда невозможно снять квартиру.
В книге поднимаются темы «утечки мозгов» в ИТ и риска провинциализации науки. Насколько эти процессы уже заметны и можно ли им противостоять?
«Утечка» в ИТ видна на уровне статистики сдающих ЕГЭ: число сдающих физику сократилось со 149 тыс. в 2019 году до примерно 92 тыс. в 2023-м, а по информатике, наоборот, превысило 113 тыс. В Дубне особая экономическая зона буквально «перетягивает» выпускников филиала МГУ и университета «Дубна» — ИТ-компании предлагают высокие зарплаты, гибкий график, отсрочку от армии и другие возможности. Бывает, что и сами сотрудники ОИЯИ подрабатывают в ИТ.
Риск провинциализации связан с ограничениями академической мобильности и доступа к научным базам данных после 2022 года. В книге я привожу мрачный пример: киевский Институт теоретической физики им. Боголюбова после 1990-х оказался в изоляции, и через двадцать лет коллеги увидели, как сильная школа «варится в своей каше» и перестаёт видеть передний край науки. Это сценарий, которого опасаются мои собеседники в Дубне.
Противостоять можно. ОИЯИ активно сотрудничает с Китаем, Индией, Бразилией, ЮАР, странами арабского мира, Вьетнамом, Кубой и другими. Количество международных конференций и визитов иностранных учёных восстанавливается до допандемийного уровня. Кроме того, институт запустил собственный англоязычный журнал The Natural Science Review.
Вы уделяете большое внимание комфортной городской среде и даже семейному укладу. Насколько сегодня успех науки зависит не от лабораторий, а от качества жизни вокруг них?
В фильме «Оппенгеймер» есть сцена, где главный герой объясняет куратору, зачем в Лос-Аламосе посреди пустыни нужны школа, магазины, церковь: «У учёных должна быть возможность взять с собой семьи, иначе они не поедут». Возможность взять с собой семью — базовое условие для работы.
Мои интервью показывают схожую картину. Жилищный вопрос в Дубне стоит остро: молодым семьям иногда негде снять квартиру. Люди жалуются на сокращение числа электричек до Москвы, слабое автобусное сообщение с Тверской областью, дефицит качественных детских площадок и кружков. Всё это, вроде бы, не про науку, но именно это определяет, останется ли здесь молодой исследователь с ребёнком.
Отдельно важен женский взгляд. Города, спроектированные мужчинами, исторически плохо учитывают потребности тех, кто ежедневно водит детей в сад, ухаживает за пожилыми, ходит в поликлинику. А это и есть «невидимая» инфраструктура удержания академического класса. Поэтому я и настаиваю: при проектировании стратегий развития наукоградов необходимо соблюдать квоту участия молодых мам в фокус-группах и интервью. Без этого самые дорогие установки рискуют остаться без людей.
И ещё одна грань — досуг. Кристофер Рэнд ещё в 1960-е писал про Кембридж: учёный любит «тихий кабинет со школьной доской, с окном, из которого виднеется растущее у дома дерево». В Дубне была создана удивительная социальная инфраструктура для творческого поиска вне лаборатории: яхт-клуб, водные лыжи, конюшня Тито Понтекорво, теннисные корты, туристический приют «Липня». Сегодня часть из этих объектов не в лучшем виде, и это тоже часть ответа на вопрос, почему молодёжь уходит в ИТ. Хорошо, что в ОИЯИ постепенно выводят инфраструктуру на новый уровень и понимают: научный поиск неразрывно связан с романтикой загородного отдыха.
Можно ли рассматривать Дубну как модель для других наукоградов? Какие элементы её опыта, на Ваш взгляд, стоит тиражировать?
Да, с одной оговоркой. Международный статус ОИЯИ — единственной в России межправительственной научной организации, зарегистрированной ООН в 1956 году, — уникален, его нельзя воспроизвести административным решением. Но целый ряд элементов действительно стоит тиражировать.
Первое — стабильная долгосрочная занятость. Это конкурентное преимущество перед западной моделью коротких контрактов, и его можно и нужно масштабировать на другие наукограды и структуры типа «Росатома», которому в ближайшие годы нужны тысячи инженеров.
Второе — сохранение наследия. Это и работа музея в формате Art&Science (область современной культуры, которая объединяет в себе науку и искусство, — прим. ред.), и сохранение устных историй. Любой наукоград обладает уникальным обликом, который важно подчеркнуть в условиях высокой конкуренции за таланты. Объяснение ценности культурного наследия через косвенную монетизацию — зачастую единственный способ донести важность этой работы.
Третье — кластеризация «физиков и лириков». Дом учёных, Универсальная библиотека им. Д. И. Блохинцева, Музей истории науки и техники, Дом международных совещаний, ДК «Мир» — всё в шаговой доступности. Это готовая основа для креативной инфраструктуры, которую можно тиражировать через перепрограммирование общественных пространств.
Четвёртое — семейная и женская оптика. Детская группа ОИЯИ, женский клуб, поддержка иностранных пар — это не самые затратные решения, но стратегически важные. Их стоит воспроизводить везде, где мы хотим удержать молодых специалистов.
И пятое — интеграция науки с ОЭЗ. Соседство ОИЯИ и особой экономической зоны со 161 резидентом сегодня — скорее конкуренция за кадры, но это и возможность для сотрудничества через совместные программы, дочерние компании, трансфер технологий. Это, пожалуй, самая недоиспользованная возможность Дубны и потенциально самый ценный пример для других наукоградов.